Уроки журналистики для начинающих

Урок 10. От Дмитрия Диброва.

     

     Дмитрий Дибров, давно избравший путь просветителя, любезно поделился с нами собственной новеллой, в которой описывает свое отношением к современной журналистике в том виде, как ему пришлось узнать ее за прошедшие пару лет.

     "Именно для молодых журналистов этот текст и может оказаться полезен, - говорит Дмитрий Дибров. - Те, что уже сделали выбор, прекрасно осознают собственную прокаженность. Грустно, что у этой пакости до пятнадцати миллионов читателей. Как-то раз корреспондентка одной из этих... как и назвать-то, не знаю... сказала: "А вы приходите к нам в он-лайн и опровергните все, что мы написали. Наши читатели, а их пятнадцать миллионов, очень хотят вас слышать". „Читатели? - возмутился я. - Это у Достоевского читатели. А у вас - пятнадцать миллионов моральных разложенцев, желающих сквозь замочную скважину убедиться, что и весь остальной мир - сборище прохиндеев. Очень жаль, что суммарный тираж Гоголя и Чехова за весь прошлый год во всем русскоговорящем мире не достигнет и половины вашего ежедневного тиража. И это - страшное обвинение не кукарачам и скупердянцам, а скупщикам их продукции. Т.е. нам с вами“".

Дмитрий ДИБРОВ

КУКАРАЧА

     Знаменитому певцу Александру Щеднову все еще было стыдно ездить в метро, когда на его голову одновременно свалились безденежье и лысина.

     В свое время телекамера выхватила юного солистика из стройных рядов Александровского хора в самый нужный момент. Тогда ко Дню космонавтики неистощимый творческий дуэт-конвейер Каторыхин-Кацман (хотя по чести надо бы не в этой последовательности) приготовил новый непобедимый хит “Пламя земных сердец”. Но народный артист СССР Кириенко, по всему обреченный на его исполнение, накануне репетиции запил с внезапно нагрянувшим в Москву начальником золотодобывающей артели из города Бодайбо, от серого хемингуэевского свитера которого веяло мудростью и загулом.
     - Да вот пусть хоть он споет! - до глубины души возмущенные Каторыхин-Кацман ткнули пальцем в телевизор, показывавший Председателю Гостелерадио отснятый накануне александровский номер “Калинка-малинка”. На экране в этот миг хор как раз отбомбил рефрен, оставив один на один с судьбой юного гнесинца, переодетого лейтенантом. Желейным голосом гнесинец умолял положить его спать под сосною.
     - А кто это? - сощурился в очки Председатель Гостелерадио СССР.
     - А неважно. Этот Кириенко до нас тоже был никто.
     С экрана на Председателя смотрело добротно сработанное лицо юноши-скопца, выражавшее готовность за веру валить корабельные сосны, наполняя непроходимую тайгу звонкими русскими песнями, хоть бы при этом в рот лез гнус.
     - Ну что ж, голос есть, лицо подходит, - сказал Председатель. - Рискнем.
     Двадцать лет с тех пор, как наступал День космонавтики, наступала неделя Александра Щеднова. С утра до вечера по телевидению и радио со скопческой целеустремленностью он нес “сквозь холодные дали галактик пламя наших земных сердец”. Притом нес он их в записи, само физическое тело его несло в эти дни означенное пламя по восторженным дворцам культуры, эскадрильям, эскадрам и золотодобывающим артелям. И уже с ним отправлялся в запой мудрый и несгибаемый по неделям хемингуэевский свитер. И сияло над разметавшимися в весенней истоме девичьими общежитийными койками чистое мужское лицо Щеднова, вырезанное из журнала “Кругозор”.

     Как вдруг все кончилось.
     Председатель, Кацман-Каторыхин (хотя по чести надо бы не в этой последовательности), а с ними и все поколение тех лет ушли - сначала на пенсию, кто на какую. А чтобы увидеть конечную точку их извилистых судеб, надо только выйти на главную аллею Ваганьково и через триста шагов свернуть налево. С их уходом на телевидение пришли с Запада обезьянние ритмы, а с ними мелкотемье и безвкусица.

     Этот момент Щеднов как-то просмотрел, что и было его роковой ошибкой.
     За ним еще высились дюралевые крылья космических телерадиоконцертов, когда в останкинской курилке к нему подошел весь в черном лидер бит-группы “Расстрел”. Подошел то ли концепутально, то ли надеясь на этих-то самых крыльях подвзлететь малёха.
     - Здравствуйте, - его учтивая улыбка не вязалась с черепом на шее, - Вы любимый певец моей мамы.
     - Мамы? А вам самому что мешает меня любить? - оторвался от стайки экскурсанток по Останкино изрядно раздавшийся, но все еще совсем, как в телевизоре, Щеднов.
     - Та ниче и не мешает, - акцент обладателя нашейного черепа вызывал в памяти знойный запах чабреца и полыни южнорусской степи.
     - Чем же могу служить?
     - Та я хотел, короче, спеть с вами песню.
     - Кто автор?
     - Та я.
     - А вы, голубчик, собственно, кто?
     - Так у меня ж группа своя.
     - И?
     - Так оно можно ж было б и спеть.
     - Кому можно, кому нет. Как называется?
     - Что - группа или песня?
     - И то, и другое.
     - Та группа “Расстрел”, короче, а песня “Не волнуйся, мама, ничего не будет хорошо”. Вставляить? - парень подмигнул
     От такой наглости Щеднова передернуло.
     - Слушайте, как вы попали в Останкино?! - только и смог проговорить он, как тут же принял самую доброжелательную позу.
     Потому что в курилке появилась Алюся Свирь, десятилетиями она работала валькирией славы. В том смысле, что можно было месяцами пить чай из пакетиков в останкинской музыкалке, и все были одни разговоры, пока тебе не звонила Алюся Свирь. Она работала ассистенкой режиссера на всех телеконцертах, и только ее сладкий голос в телефоне означал: тебя включили в программу. Ты все еще в профессии. Щеднов приосанился: как и у всех, у Алюси и с ним что-то было.
     - Вас хрен найдешь! - с ходу застрочила валькирия, - Вы где?
     - Дык вот он я, - подразвел руками Щеднов, приготовившись к привычной подручке.
     - Привет, Сашок! - кивнула Алюся, - Быстро в студию, мотор через минуту, - и с этими словами она, ловко обогнув оттопыренный локоть Щеднова, матерински обвила руками расстрельного лидера.
     - Вот горе мое, уже прислонился где-то! - и с этими словами она потащила его из курилки по направлению к студиям, излишне вроде нежно для отряхивания гладя его спину и даже, кажется, некоторую часть боксерского задика. О, как знал Щеднов эту нежность!
     - Что это было? - спросил он.
     - Как, вы не знаете? - взвизгнули пэтэушницы, всю сцену наблюдавшие широко открытыми глазами. - Это же сам Жека Кошмар Варва! А вы не знаете, куда его повели?
     - Знаю, девочки. В первую студию.
     - Ой, извините, мы пойдем?
     - Мгм.
     - Спасибо за автограф, мама упадет! - и уже убегая по коридору к первой студии, они на ходу собирали подруг: - Ларка, че тормозишь, Кошмар с “Расстрелом” по ходу ща в первой, я в шоке!

     Никто, конечно, не знал, что в это время на десятом этаже новый Председатель Гостелерадио распекал нового Главного редактора музыкального вещания.
     - Вот вы, к примеру, знаете, что популярно сейчас у молодежи?
     - Знаю.
     - Что?
     - Вот это, - и редактор ткнул пальцем в монитор Председателя, который показывал происходящее в студии.
     С монитора смотрела щербатая пасть Жеки Кошмара Варвы с черепом на цепи вокруг шеи.
     - Кошмар, - вырвалось у Председателя.
     - Как, вы его знаете? - удивился редактор.
     - Что вас удивляет? - вывернулся Председатель. - Что же по-вашему, я такой уж ретроград?
     - Я этого не говорил.
     - Но думали.
     - И вам это нравится больше, чем Шуберт?
     - Больше, чем Шуберт, мне нравится зритель, которого я должен поймать экраном, как простыней ловят летучих мышей, и как мышей же повести на выборы. Вы Шубертом в обнимку с Александром Щедновым намерены их поймать? Я достаточно циничен для того, чтобы вы поняли задачу?
     - Достаточно. Отправляюсь ловить мышей.

     Новый Председатель был назначен не зря. Кошмара разорвали на части по всем программам. И попали в точку. Уже через месяц песню “Не волнуйся, мама, ничего не будет хорошо!” распевали дворцы культуры, эскадрильи, эскадры и золотодобывающие артели - те самые, что еще лет пять назад носили на руках солнечного скопца Щеднова. Просто на людей в те дни обрушились собственные проблемы, большинство из которых было связано с безденежьем, и нести сквозь холодные галактики чудом остававшееся в земных сердцах дорогое тепло они уже не спешили. Так естественно место щедрого лица космического посланца над девичьми койками заняла пусть щербатая, зато честная пасть Жеки Кошмара Варвы из группы “Расстрел” с цепным черепом на шее.
     - Я же ж вас звал, - много лет спустя Жека Кошмар Варва сказал Щеднову на каком-то фуршете. - Надо ж было соглашаться. Грех гордыни?
     На Кошмаре еле сходился пиджак из белой парчи со стразами, поверх все еще висел череп, только теперь с двумя алмазами в глазницах.
     - Встретимся на этом месте через десять лет? - ответил Щеднов и продолжил накладывать фуршетное канапе в пакетик. Уже несколько лет пища с приемов была его завтраком.

     Первой из жизни Щеднова исчезла Алюся Свирь. Следом куда-то растворились семьи с фотоаппаратами, до этого преследовавшие его повсюду. Потом одежда запахла холостяком - прислуга была уволена по безденежью, и в химчистку теперь приходилось ездить самому и в метро, а чаще раза в месяц на это испытание космический посланец был не готов. Ему казалось, что все в вагоне узнают его и презрительно хихикают над его падением с галактических высот.
     - Простите, а можно с вами сфотографироваться? - однажды в метро раздался тоненький голосок, и жизнь Щеднова перевернулась.
     Она вновь расцвела яркими красками.

     Голосок этот принадлежал Тонечке Семушкиной, и была она родом из городка Камышин, где ее мама работала в бухгалтерии камвольно-суконного комбината. Хотя половина его давно стала вьетнамской ярмаркой, вторая еще пряла из последних сил.
     Тонечка приехала поступать в институт геодезии и картографии, остановилась у маминых знакомых и - надо же! - в метро встретила человека, чьи фотографии окружали ее с детства, на чьи фотографии только что не молилась мама и трепетное обожание это передала дочери. Так как во всем городе не было других положительных мужских примеров, то - “Смотри, Александр Щеднов бы так не поступил!” - говорила она дочери, обнаружив незаштопанную пятку на колготках или подделку в дневнике.

     И вот этот Щеднов не бумажный, а из мяса и кости стоит перед ней в метро. Точнее, это из мяса и кости стоит перед нею все ее нещедрое камышинское детство. Потом они сидели в Мак-Дональдс, потом ходили по смотровой, потом:
     - Вы ведь не поступите со мной…
     - Как?
     - Как-нибудь, как другие?
     - Не поступлю.
     Но Щеднов так поступил, только не сразу, а под утро, притом очень-очень нежно. И все вышеперечисленное было в жизни Тонечки впервые.
     Но и в жизни Щеднова впервые за долгие годы на кухне утром заворчала яичница.
     Потом Щеднов говорил с Тониной мамой, и та радостно плакала в трубку.
     Потом настал черед плакать Тоне, но по другой причине.
     - Зачем мне все это показали? - размазывая слезы по щекам, икала она. - У вас такая жизнь, я вам не нужна. И Щеднов помимо воли засоответствовал.
     - Слушай, - он позвонил по старой памяти администратору Москонцерта по фамилии Македонский, а по имени, естественно, Александр. - Нет ли где тусовки сегодня?
     - Да такой, чтоб для тебя, вроде нет, - по-стариковски честно ответил Александр Македонский.
     - А это не для меня.
     - Ух ты! С возвращеньицем к жизни! Сколько лет?
     - Да я как-то и не… Солнышко, а сколько тебе лет?…Семнадцать.
     - Это не лет, а килограммов. Хорошо, ну вот сегодня в клубе “Блюберри” презентация клипа какого-то отсоска в драных штанах. То, что надо?
     - Как зовут?
     - Как-то так - Вензель-Крензель, Шпиндель-Шминдель…
     - Шпиндель?
     - Ди-джей Шпиндель!!! Ди-джей Шпиндель!!! Пожалуйста, Александр Викторович! Мой любимый ди-джей Шпиндель!!! В Камышине все умрут! - Тонька вылетела из ванной, в чем мать родила.
     - А хочешь, спрошу, где сегодня группа “Расстрел”?
     - Фу, да ну его на фиг, этого Кошмара Варву! - фыркнула Тоня.
     - Почему?
     - Старье и отстой!
     - Вот как? Смотрите-ка, как быстро, - проборомотал под нос Щеднов. - А я по доброте давал ему десять лет… Алло, Македонский! Слушаешь? Мы идем на Шпинделя.

     Клип никто не смотрел, ди-джея Шпинделя никто не слушал, чокались спонсорской кислятиной, сверкали стразы и колбасило сабвуфер. Странную пару тут же прозвали “дед Мазай и заяц”, кто-то под всеобщий гогот предложил Щеднову кокаин, но тот юмора не понял, так как был из другой эпохи, да толком ничего и не слышал: они с Тоней не сводили друг с друга глаз.

     Кем из сотрудников редакции газеты “Жижа” предстоящий день будет прожит зря, на девяносто процентов решалось утром. Кому позволяет похмелье, уже в десять влетают в редакцию и в клочки раздирают папку, в которую редакционные фотографы сливают ночной урожай. Если повезет, и твой подопечный, в прайм-тайм вселяющий в миллионы сердец надежду на счастье с экрана или со сцены, ночью будет добыт объективом в роднящем его с этими миллионами виде - в семейных трусах и с пузиком или пьяненьким и с языком набекрень, а лучше бы все это, да вдобавок и дерущимся все равно, с кем - заработок на добрую неделю тебе обеспечен.
     В первый день пятихатка по-любасу: “Кумир сердец пьет, как драгаль” - заметку с таким заголовком не выдаст в свет только сумасшедший.
     На второй день ты тоже на полосе - разборка с милицией, и даже если разборки не произошло, с сообщением об этом ты опять-таки в шоколаде.
     На третий день герой скорее всего очнется и начнет гневно качать права - ты опять на полосе. Заголовок “Обида на старые дрожжи”. Конечно, не пятихатка, как вначале, но пару сотен в день имеешь.
     Хуже, конечно, если герой так качать ничего и не станет, как если бы “Жижи” ни в Сети, ни на бумаге и вовсе не было.
     Тогда на третий день придется сочинять самому, чтобы уж добить неделю по заработкам: “Жена кумира рассказала корреспонденту “ЗД”, что все годы скрывала побои от пьяных дебошей, но после нашей публикации она, наконец, отправляется в прокуратуру.” Конечно, это вранье от слова и до слова, а за вранье даже в “Жиже” много не дают, от силы сотенную.
     Но тут все от смелости вруна, а вернее, от глубины финансовой задницы, в которую попал корреспондент.
     Если припрет - например, квартирная хозяйка потребует плату за все четыре месяца под угрозой выселения, а в “Жиже” все приезжие и снимают жилье безо всяких перспектив, - можно оторваться и вовсе высоко: “Дочь кумира: я не скажу вам, что в таком виде однажды сделал со мной отец”. Тут уже можно попробовать владельца газеты с говорящей фамилией Скупердянц и на тысячу уболтать.
     Но это крайность. Учитывая риск судебной перпективы, легче уболтать квартирную хозяйку.

     В общем, многое можно сделать, если папка, куда сливают содержимое своих флэшек ночные папарацци, принесет тебе твоего подопечного. Но вот что делать, если не принесет, да и вряд ли когда принесет в будущем, как у Раечки Крачковской по прозвищу Кукарача?

     Везет, например, Тарарыкиной: ее подопечные - супруги-актеры Крыловские. Они мало того, что оба пьют каждый в своей компании, а значит, материал хлещет из двух шлангов, так встретившись поутру, вдобавок и лупят друг друга почем зря, притом в общественных местах. На их потасовках Тарарыкина уже справила совсем еще свеженькую пятилетнюю тойотку.
     Впрочем, у Тарарыкиной и кличка-то “Вымя редакции”. Нетрудно понять, за какие-такие таланты завотделом светской хроники с не менее красноречивой фамилией Полазник (как будто в газете “Жижа” есть еще какие-нибудь отделы) при распределении звезд дал ей такую сладость, как Крыловские.

     Что же прикажете делать Кукараче, которая талантлива и выросла на Тарковском и Иоселиани (что в родном Ейске было отнюдь непросто), но рассматривать эти достоинства никто не станет, поскольку единственные выпуклости на теле Кукарачи - это колени? И лицо ее состоит из всего остренького, будто злится на жизнь: губки рейсфедером, глазки как циркульные иголочки, скулки транспортиром, носик врезан, как угломер. Не лицо, а готовальня.
     Как результат, приходится сидеть в этой помойке “Жиже” - здесь-то хоть платят! - и ждать, что где-нибудь когда-нибудь потребуется истинный талант и вкус, а не редакционное вымя.
     Пока же один облом: при рапределении подопечных звезд и без того злобную Кукарачу и вовсе опустили - дали пяток доходяг из народных артистов еще СССР, и вертись, как хочешь. Вот Кукарача и не спешит на работу спозаранку, как румяное и сияющее трудолюбием Вымя. С ее-то богадельней не то, что до тойотки - до синенького китайского пуховичка на синтепоне, что Кукарача каждый день обхаживает в одной палатке по дороге домой, как Вымени до Иоселиани.
     А уже не май-месяц…

     Вот и сегодня ничто не обещало изменить бесплодную возню ума, наполнявшую редакционные будни Кукарачи. Уже на входе она поцапалась с охранником, узкий лифт пришлось ждать три очереди, пришлось бы и четвертую, но тут Кукарача жестко сработала локтями, спиной прослушав все, что думали о ней оттиснутые сотрудники. Так что к компьютеру она подсела, какая нужно.
     Скорее для проформы Кукарача разбирала ночной урожай.
     Вот телеведущий Чернов получил по физиономии в ночном клубе - Игорю Пальцеву, за кем он закреплен, светит зимняя резина.
     Вот наконец-то умер народный артист Светоржицкий, прославившийся исполнением роли Фердыщенко в “Идиоте”.

     Рак у него обнаружили с полгода назад. Виктория Морзавицкая, томная кустодиевская женщина по кличке Бомбовозка, под эту смерть уже успела наделать долгов, а Свенторжицкий как-то задержался, даже месяц назад в Швейцарии пошел было на поправку. Легко представить этот ужас: она взяла в кредит стиралку и даже съездила с сыном во “все включено”, а тут - на ж тебе, поправка.
     Но нет, есть бог на свете - Свенторжицкий сегодня на рассвете благополучно преставился в Берне, Бомбовозка в углу строчит комментарий с приличествующим случаю лицом, но все понимают, что у нее на душе: два дня скорбных причитаний коллег по полтинничку за каждое, затем встреча тела из Швейцарии дает верные две сотни, а с ночным дежурством в Ша-2 и вовсе триста, следом идет панихида с похоронами (даст бог, удастся протащить их двумя разными публикациями), затем девять дней, сорок дней… Короче, стиралку, глядишь, Бомбовозка покроет досрочно.


     - Ну что там, Кукарача? - спросил Полазник. - Опять облом?
     - Как говорили у нас в Ейске, - вздохнула Кукарача, - К чужому берегу корабли да барки, а к нашему - говно да палки.
     - Тогда в бар?
     - А какой у меня выбор?
     Как тут…Предчувствие удачи обожгло Кукараче внутренности. Постойте-ка с баром - на фото с презентации нового клипа Ди-Джея Шпинделя ее подопечный Александр Щеднов, до того всегда тихий и потому маломедийный, стоял в обнимку с совсем молоденькой девочкой.
     На другой снимке они уже целовались.
     - У меня будет материал в номер! - завопила Кукарача, и вся редакция разразилась бурными овациями. Хоть Раечку Крачковскую никто здесь на дух не переносил, но, как говорится, “всюду жизнь”, и какая-никакая солидарность была даже в “Жиже”.

     Через полчаса перед Полазником лежала заметка.
     “ Юные любители ар-эн-бишной музыки, пришедшие вчера на презентацию нового клипа ди-джея Шпинделя, - писала Кукарача, - Были удивлены встретить здесь героя юности их родителей - певца Александра Щеднова. Оказалось, “космический посланец”не только не прочь послушать новомодную музыку, но даже вполне может претендовать на самое горячее внимание к себе со стороны молодежи, о чем свидетельствуют снимки нашего фотокорреспондента”.


     - Это что такое? - поднял голову Полазник.
     - Текст, - пролепетала Кукарача.
     - Это не текст, а касторка. Ты для кого работаешь, Кукарача? Для обитателей Переделкинского пансионата ветеранов партии?
     - Нет, для читателей.
     - Повторяю сотый раз, Кукарача: современный читатель читать это не будет, у него от патоки залипнет задница. Так, Тарарыкина! Чем занята?
     - Да особенно ничем, - честно призналось Вымя.
     - Отредактируйте материал, гонорар пополам.
     “Сволочь”, - подумала Кукарача.

     И через полчаса на монитор Полазника вплыл следующий текст, уже за двумя подписями. “ Стареющий галактический посланец вовсе не спешит смириться со столь естественным для его возраста дряхлением. Напротив: вчера он лихо отплясывал на презентации нового клипа модного ди-джея Шпинделя, нисколько не смущаясь под удивленными взглядами молодежи. Секрет прост: смущение седому ловеласу помогает преодолеть семнадцатилетняя провинциалка. Видимо, остатки славы и светских знакомств бывшей звезды голубых экранов для девушки - достаточная плата за нехитрый процесс согревания остывающих костей”. Подпись к одному снимку гласила: “Старый конь борозды не испортит…” Подпись же ко второму завершала пословицу: “…но и глубоко не вспашет”.


     - Другое дело, - похвалил Полазник. - А как зовут нашу красотку?
     - Не знаю, - ответила Кукарача.
     - Это не ответ. Через пять минут фамилия и род занятий у меня на столе.

     Уже, считай, вечер, а Щеднов с Тоней не встают с постели.
     Притом лежат на разных ее краях и то и дело подтягивают одеяло повыше к подбородкам.
     Притом называют друг на “вы”.
     Уже несколько раз за день вручены верительные грамоты, уже рассказаны детства и юности, уже рассказаны закулисные истории всех щедновских концертов и передач, которые Тоня, оказывается, знает назубок, ведь это эмоциональные обои ее детства.

     И вдруг:
     - Я чувствую себя Кинг-Конгом, Тоня, - признается Щеднов.
     - Который сильнее всего Нью-Йорка?
     - Который уродливое чудище, а на ладони его хрупкая девочка, и зачем это все, непонятно, но без нее уже не жить. Впрочем, понятно, зачем.
     - Зачем?
     - Понимаете, Тоня, вы – чаевые напоследок от вечно голодного демона славы, которому я скормил всю свою жизнь. Ни семьи, ни детей - все ушло в его ненасытную утробу.
     - Как это?
     - Например, когда все вокруг заняты тем, что положить под елку жене и детям, я думаю только о том, в каких передачах и на каких шефаках я появлюсь, и не меньше ли это будет, чем в прошлом году или, по-крайней мере, чем у соперника по тенору. Ну, конечно, Тоня, женщины влюблялись в меня, некоторые даже, кажется, искренне, некоторые даже нравились и мне. Но вот штука: когда влюбляются просто потому, что влюбляются, я прикидываю, понравится ли эта женщина вовсе не мне, а угрюмому и капризному демону моей славы. Когда меня спрашивают о чем-нибудь, я отвечаю не то, что хочу ответить я, а то, что понравится чопорному и лживому демону моей славы. И вот теперь, когда он изжевал и проглотил всю мою жизнь в один присест, не запивая, и взять с меня уже нечего, он просто ушел из-за стола, не расплатившись. Только напоследок оставил чаевые. Эти чаевые – вы, Тоня.
     - Негусто.
     - Нет-нет, как раз напротив. Они слишком щедрые. Не по-демонски. Вот я и боюсь, что где-то подвох.
     - Чего боитесь – вы же в расчете?
     - Это я так думаю. Но вот впервые я живу не для него. Он этого так не оставит.
     - А для кого вы живете?
     - Вот уже несколько дней я занят тем, что из последних сил тку сказку для одной отдельно взятой маленькой девочки, и мне совершенно наплевать, по вкусу ли эта девочка привередливо шамкающему демоническому старику. Он прожевал бы что угодно, только не пренебрежение к себе.
     - И он придет взять свое обратно?
     - Именно. Да уж он почти и протиснулся, раз мы так долго говорим о нем. Идите ко мне, Тоня, хлопнем дверью перед его хамским носом.

     Как тут зазвонил тетефон.
     - Алло? Александр Николаевич?
     - Да.
     - Вас беспокоит корреспондент газеты “Известия” Луиза Оболенская.
     - Простите, какой газеты?
     - “Известия”.
     Такое вранье было в порядке вещей, поскольку жижники не раз сталкивались с обидным обстоятельстом: стоило им сказать правду о том, где они работают, как на другом конце немедленно вешали трубку. Чтобы не рисковать, Кукарача выбрала такую газету, чтобы Щеднов знал наверняка.
     А имя с фамилией и выбирать не пришлось, все в отделе – и Тарарыкина, а уж особенно Морзавицкая, - называли себя по телефону только Оболенскими.
     - Тонечка, притуши телевизор, пожалуйста. “Известия” звонят, - прикрыв трубку рукой, похвастался Щеднов. “Ага, Тонечка, значит,” - услышала и записала Кукарача. Первая часть задания была выполнена.
     - Чем обязан?
     - Наши читатели очарованы вашей юной спутницей, с которой вы вчера появились на презентации у ди-джея Шпинделя.
     - Спасибо, очень тронут. А… где и как могли нас видеть ваши читатели?
     - Снимки уже в интернете.
     - Правда? Так быстро? Хотя неудивительно, Тоня ведь действительно тонка и грациозна. Передайте вашим читателям, я их прекрасно понимаю.
     - Охотно передам. Не могли бы вы рассказать нам о ней?
     - Вы ставите меня в неловкое положение. Я могу только рассказать о том, как очарован и впервые за многие годы счастлив, но вряд ли это стоит делать принародно…
     - Тогда не могли бы вы передать трубку Тоне, мы расспросим ее сами. То ли застигнутый напором Кукарачи врасплох, то ли тронутый некогда постоянным и даже назойливым, а сейчас таким редким и оттого таким ценным вниманием прессы, Щеднов протянул трубку Тоне.

     Через полчаса Полазник довольно потирал перед монитором крохотные и сухие, как у ящерки, ладошки.
     - Так, мама, значит, бухгалтер из Камышина. Девочка росла без отца, и фотографии Щеднова были самым дорогим мужским лицом в доме. Офигеть! Рыгай на бумагу, Кукарача, в пять закрываем номер!

     “Рыгать на бумагу” было его любимым выражением. Он переделал его из строки белорусского поэта Леся Качана, которого проходил по программе родной речи в городе Гродно, откуда был родом. На певучей мове это звучало здорово, в уродливом русском переводе Якова Словуцкого же пассаж певучесть терял и выглядел так: “Не патоку страсти - горькую ревности желчь Я изрыгнул на бумагу.”
     Поскольку за многие годы единственным настоящим выменем, разглядевшим в гривастом и пузатеньком гномике Полазнике сексуальный объект, была Тарарыкина, и та не без некоторого аутотренинга, эти стихи он особенно любил.

     В пол-пятого того, что настрочила Кукарача, для современного читателя оказалось все-таки маловато.
     - Думай, что бы еще подрыгнуть, Кукарача, думай! - потрясал маленьким кулачком Полазник.
     И тут Раечку осенило.
     - А не был ли Щеднов на гастролях в Камышине восемнадцать лет назад? - глядя прямо в глаза Полазнику, проговорила она.
     - Я всегда знал, что ты гений, Кукарача! - от восхищения пузатенький гномик стукнул по столу крохотным кулачком.


     - “…плата за нехитрый процесс согревания остывающих костей…Прихватить девочку дряхлеющему плейбою было нетрудно - его портреты с детства окружали камышинскую брошенку”, - читала на следующий день скромный бухгалтер из города Камышина Инна Павловна Семушкина свежий номер газеты “Жижа”. Строчки плыли из-за слез. Инна Павловна чувствовала себя подопытным кроликом под внимательными взглядами сослуживиц. Они-то с самым сочувствующим видом и принесли утром газету. И ждали, когда Инна Павловна дойдет до главного момента.
     Вот! Глаза круглые, губы дрожат, дыхания нет - дошла!
     - “…Как стало известно корреспонденту “Жижи”, восемнадцать лет назад Щеднов был в Камышине проездом в составе участников праздничного концерта… Как призналась корреспонденту “Жижи” сама мама Тони Инна Павловна Семушкина…” Я ни в чем не признавалась никакому корреспонденту! - закричала Инна Павловна на всю крохотную бухгалтерию. И уже падая в обморок, успела добавить, - Мне не в чем признаваться!
     Но было уже поздно.

     “Как стало известно компетентным московским репортерам, символ советской морали Александр Щеднов совершил инцест с собственной незаконорожденной дочерью…” - это корреспонденту киевской газеты “Уси зирки” по имени Егорик Яцунок предстояло заменить карбюратор на “Ямахе”.

     Потому что Егорик оставил на зиму бак полупустым, полагая, что и так сойдет, а хрен сошло, потому что топливо кругом поганое, и все сопли попали в карбюратор, и мембрана с иглой и пружиной полетели к чертовой матери, а установились ясные дни, и надо со всеми начинать выезжать в концерт-бар “Гараж”… Короче, как всегда, выехать удалось на Москве - “Жижа”, этот вечный источник запчастей и выпивки, не подкачал и на этот раз.
     Конечно, честь изобретения щедновского инцеста целиком и полностью принадлежало Кукараче, но было подано как-то так по-москальски, витиевато – мол, был, проезжал, считайте, мол, сами. Егорик же, получив из “Жижи” голевой пас, забил его в голову читателю ясно и точно. По-киевски, без обиняков. Что и принесло ему аж четыре сотни, чего вполне хватило и на карбюратор, и на новые “Дольчики” для Лильки, и подъезд к концерт-бару совершился самым громким образом, и длиннобутылая Лилька выставила свои ходули, - не так ходули, как “Дольчики”, ясное дело, - и было все чики-чики.

     “Наши читатели уже знают об отвратительном поступке некогда галактического посланца советской эпохи, теперь превратившегося в омерзительную пародию на самого себя. Вся Москва сейчас обсуждает новый поворот, который случился в этой бразильской мыльной опере: незаконнорожденная дочь Александра Щеднова уже в интересном положении. Что действительно интересно в положении юной Тони Семушкиной, это как ее ребенок будет назвать Щеднова - еще “папа” или уже сразу “дедушка”? “ Конечно, никакого такого поворота не случилось нигде, кроме обесцвеченной пергидролью девятнадцатилетней головки корреспондентки газеты “Тайны бомонда - Барнаул” Катюхи Шишиты.
     Как и Егорик Яцунок, Шишита получила голевой пас из Москвы, но в собственном творчестве пошла дальше киевского собрата. Придумав тонину беременность, барнаульская Катюха пошла гулять по бедному Щеднову так, как журналисты старой школы не позволяли себе писать даже о Чикатило.
     Но, благо, старая школа потому и старая, что давно ушла в обнимку со всем своим окуджаво-вознесенским грузиловом.
     Нынче же никаких самозапретов. Скрупулезно воссоздавая представления о жизни и этике зеленщиц с “Крытого рынка”, что в центре Барнаула, Шишита тем самым удовлетворяла потребность современной читательской аудитории, которой и были эти-то самые зеленщицы с “Крытого рынка”, что в центре Барнаула.
     У нее было святое алиби: она зарабатывала маме на по-настоящему дорогой подарок ко дню рождения - часики “Своч” на красном ремешке. Мама ведь их давно заслужила, а Катюха никогда не переставала относиться к маме трепетно, даже несмотря на то, что та устроила прошлым летом из-за аборта, выставив Севу Сливко взашей, так и не допетрив, что это была real love, - yeah, baby! - the one you’ll never ever find (дальше идет рефрен и второй куплет с проигрышем).
     Неделю Катюха Шишита билась в истерике, даже накупила снотворного и принялась за посмертную записку, во всем винившую мать, но тут Сева впал в real love с ее лучшей подругой Тюляпиной по прозвищу Говядина, и записка была порвана, Сева стал называться теперь не иначе, как Душегуб Сливко, а мать теперь с полным правом заслужила звание друга по жизни и часы “Своч” на красном ремешке.
     В оконцовке благодаря “Жиже” она “Своч” и получила. В общем, все пучком, подстава же в этой истории только та, что “Своч” оказался китайский и через две недели на фиг сдох.
     Но об этом никто уже не думал, потому что Душегуб Сливко вернулся и снова стал Севой, а Севу надо кормить, потому что голодный Сева становится злой и подозрительный… Короче, век тебе, “Жижа”, выручать нежную и трепетную Шишиту, бьющуюся в оковах страсти к безработному Душегубу Сливко!

     И еще много доброго принесла Кукарача своим коллегам - десятки их наполнили свои кто издания, кто информационные сайты собственными вариациями щедновской мыльной оперы, благодаря чему были отданы многие долги, куплены кому долгожданные Барби и Кены, а кому и ай-поды на зависть одноклассникам, было оцинковано пару днищ и даже залатана крыша на старой даче - так, что чья-то жена перестала, наконец, пилить кого-то из современной журналистской братии.

     И все же кое-где поворот все-таки случился.
     Конкретно: в квартире Александра Щеднова.
     А именно: вдребезги разбилось стекло на их с Тоней портрете, который сделал старый щедновский друг Жека Мыльников, фотографировавший еще Николаева с Терешковой.
     Огромный портрет с какой-то особеннно светлой Тоней, отчего и был повешен на видное место, сорвался с гвоздя после истерического удара, с каким захлопнула входную дверь Инна Павловна. Перед этим она в кровь отхлестала ревущую белугой Тоню и проорала в лицо Щеднову тираду, после которой даже невменяемый битцевский маньяк повесился бы в зале суда прежде, чем конвоиры успели бы охнуть.
     Следом она сгробастала дочь в охапку и буквально выгребла ее на лестницу, на ходу теряя из незастегнутого чемодана не успевшее просохнуть девичье бельишко.

     Полчаса спустя, скрипя осколками и тщательно обходя пятна тониной крови в прихожей, Щеднов вышел и тихонько прикрыл за собою дверь.

     В метро, глядя на него, теперь действительно перешептывались.
     - Слышь. дед! Оставь что-нибудь молодым полапать, - гоготнул рыжий крепыш в олимпийке, и вся компания прыснула со смеху.
     Только теперь Щеднов лицо за воротник пальто не прятал, а наборот, гордо вытянув шею, смотрел в тоннель взором адмирала космической эскадры, высматривающего в звездной пучине прожектора своего флагмана.
     И когда поезд подходил к платформе, спрыгнул на рельсы.

     День начинался, как обычно: еще внизу Кукарача умудрилась поцапаться с отставным подполковником ракетных войск Пилипенко, работавшим в редакции “Жижи” гардеробщиком: на загривке новенького китайского пуховичка, видите ли, не оказалось петельки. Проблема тоже мне. Затем обычный наезд в спину от сотрудников у лифта - в общем, в отдел Кукарача вошла, какая нужно.
     - Кукарача, будут вопросы по “все включено” - обращайся, - прямо в дверях огорошила ее Виктория Морзавицкая.
     - Куда там что “включено”, Бомбовозка, тут на “Доширак” кто бы дал… - заканючила было Кукарача, да и застыла перед рабочим монитором с открытым ртом.
     С монитора на Кукарачу смотрели метро с лежащей на рельсах половиной Щеднова, Павелецкий вокзал со шмыгающей фиолетовым носом Тоней в окне вагона…
     Это был уже не пуховичок во вьетнамском ларьке.
     В воздухе уверенно пахло сиреневым дублом, что на Кристине Орбакайте с придорожных плакатов.
     По-любасу.
     Ведь уже не май-месяц…

     - Аллё, гараж! Кукарача! - пощелкал в воздухе крохотными пальчиками Полазник, возвращая тарковско-иоселианевскую Раечку к современной жизни с ее современным читателем. - Рыгай на бумагу, в пять закрываем номер!